С. Т. Аксаков и А. С. Пушкин - ABCD42.RU

С. Т. Аксаков и А. С. Пушкин

научная статья по теме С. Т. Аксаков и А. С. Пушкин: проблема творческого диалога Биология

Цена:

Авторы работы:

Научный журнал:

Год выхода:

Текст научной статьи на тему «С. Т. Аксаков и А. С. Пушкин: проблема творческого диалога»

и на Мальте. Он отмечает, что кардинал Барбариго очень высоко отзывался о его ораторских способностях. В своем письме Мальябекки сообщает, что отец Елены Лукреции Корнаро прислал ему две книги — ее биографию, написанную Массимиллиано Деццо, а также сборник речей и стихотворений на ее смерть, выпущенный Академией Инфеконди. Оратор Академии Инфеконди аббат Мишель Брюгер в своей речи «Триумф женской добродетели» описывает Елену Лукрецию как победительницу трех монстров, врагов ее пола: роскоши, невежества и гордости. Брюгер сравнивает Корнаро с Помпеем, победившим трех царей: Митридата, Тиграна и Аристобула. Он возносит ее на небеса на колеснице Федры Платона, раздираемой страстями и разумом.

Памятуя, вероятно, о принадлежности Мабийона к бенедиктинцам, Мальябекки обращает особое внимание на особое отношение к ним Елены Лукреции Корнаро, которая была бенедиктинской «монахиней в миру». Он отмечает строгость ее послушания и святость ее жизни.

Спустя почти двадцать лет после смерти Елены Лукреции Корнаро Пископии в «Журнале ученых» снова появляется статья, в которой говорится о первой в мире женщине-докторе философии. Это обзор книги «Избранные жизнеописания ученых людей», которая была издана на латыни во Вроцлаве в 1711 году. Это повествование является сокращенной версией биографии Деццы. Автор обзора рассказывает о детстве Елены Лукреции Корнаро, о ее рано проявившихся способностях к языкам и другим предметам. Он говорит о ее учителях, в частности, о ее учители философии Карле Ринальдини, знаменитом в свое время математике и физике. Рассказывается о стремлении Корнаро стать монахи-ней-бенедиктинкой, против чего выступали ее родители. Затем перечисляются науки и искусства, в которых преуспела ученая венецианка, и рассказывается о защите ею тезисов на получение степени доктора философии, при этом даже приводится выдержка из протоколов Падуанского университета. Отмечается, что университет хотел присудить Корнаро степень доктора теологии, но кардинал Барба-риго этому воспрепятствовал. О болезни, смерти и похоронах Елены Лукреции Корнаро автор обзора говорит довольно кратко, называется место, где она была похоронена — церковь Св. Иустины, и мраморное надгробие, которое ее отец, прокуратор Сан-Марко, повелел там установить.

Присуждение Елене Лукреции Корнаро степени доктора философии кардинально не изменило положения женщин в университетском сообществе. Следующий подобный прецедент относится только к середине XVIII века. Однако сообщения о первой женщине-докторе философии, о процедуре защиты ею тезисов и о принятии ее в академию Инфеконди в «Журнале ученых» свидетельствуют об улучшении образа ученой женщины в академическом сообществе. Статья о Корнаро, относящаяся к началу XVIII века, свидетельствует о более светской, по сравнению с письмом Мальябекки, интерпретации ее жизненного пути. Во всех этих статьях присутствуют важнейшие признаки будущей эпохи Просвещения: признание ценности образованности независимо от половой принадлежности человека, осознание принадлежности ученых к единому европейскому научному пространству.

Список использованных источников

1. Grendler, Paul F. The Universities of the Italian Renaissance. Baltimore and London: JHU Press,

2. Schiebinger, Londa. The Mind Has No Sex?: Women in the Origins of Modern Science. Harvard: Harvard University Press, 1993.

3. Stevenson, Jane. Women Latin Poets: Language, Gender, and Authority, from Antiquity to the Eighteenth Century. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Башкирский государственный педагогический университет им. М.Акмуллы

С.Т. АКСАКОВ И А.С. ПУШКИН: ПРОБЛЕМА ТВОРЧЕСКОГО ДИАЛОГА

В настоящей статье в свете проблемы литературно-художественного взаимодействия рассматриваются основные аспекты творческих взаимоотношений писателей-современников А.С.Пушкина и С.Т.Аксакова. Предпринята попытка раскрыть идейно-художественную перекличку их произведений.

Среди классиков русской литературы С.Т.Аксаков занимает особое место. Можно утверждать, что его духовное и эстетическое влияние было благотворным для творчества целого ряда писателей

XIX века, имена которых являются гордостью русской литературы: Н.В.Гоголь, И.С.Тургенев, Л.Н.Толстой, А.С.Пушкин.

Проблема творческого диалога писателей очень важна для русской литературы, так как ни один писатель не живет один, он находится в кругу не только читателей — современников, но и литераторов. Еще в начале XX века науку о литературе стали интересовать механизмы литературного влияния и воздействия. Одним из главных принципов стала идея их равноценности. Процессы взаимной рецепции начали рассматриваться в неразрывном единстве. Утвердилось понятие «литературные связи», разработанное В.М.Жирмунским, а затем и Д.Дюришиным, И.Г.Неупокоевой и другими [3; 42].

Традиционно творчество С.Т.Аксакова сравнивают с творчеством Н.В.Гоголя, проводятся параллели и с другими писателями. И всего лишь несколько работ посвящено творческим взаимосвязям С.Т. Аксакова и А.С. Пушкина. Эта проблема затронута в исследованиях Э.Л. Войтоловской, В.В. Борисовой и других авторов. Однако до полного ее раскрытия еще далеко, требуются новые изыскания.

Рассмотрим основные аспекты творческих взаимоотношений художников слова. Сергей Тимофеевич Аксаков и Александр Сергеевич Пушкин были современниками, их творческие пути пересекались на протяжение всей жизни. Они не были друзьями, но каждый уважал и ценил творчество другого. Александр Сергеевич Пушкин входил в число любимых авторов Сергея Тимофеевича («Со мною Пушкиным пленяться. »), и уже в самом начале культурной жизни его взгляд был обращен на него.

Большим уважением к Пушкину Аксаков проникся еще на заре своей литературной юности. Дань этого уважения он отдал в стихотворении «Уральский казак» (1821), которое впоследствии сам назвал «слабым и бледным подражанием «Черной шали» Пушкина». Имя великого поэта нередко встречается в Аксаковских письмах и даже стихах [1; 43].

Именно С.Т. Аксаков впервые обратил внимание на творческую индивидуальность великого поэта А.С. Пушкина в своей критической статье, посвященной роману «Евгений Онегин» с которой началось его филологическое изучение.

Очевидно, что Сергей Тимофеевич оказал влияние на творческое развитии поэта, стимулируя его на создание более совершенных произведений.

Большую роль сыграл С.Т. Аксаков и в судьбе Александра Сергеевича Пушкина. Написав письмо «О значении поэзии Пушкина» М.П. Погодину, С.Т. Аксаков как критик одним из первых поднял автора «Евгения Онегина» над всеми другими поэтами. Он утверждал, что А.С. Пушкин «имеет такого рода достоинство, какого не имеет еще ни один русский поэт- стихотворец». В своем письме Сергей Тимофеевич выступил защитником А.С.Пушкина. Он сделал это тогда, когда против поэта ополчились не только его старинные враги, но и литераторы, еще недавно восторженно приветствовавшие его творчество. Аксаков видел его достоинства как «в силе и точности воплощения внешнего и внутреннего мира», так и в возможности выражения в поэзии «видимых предметов» и «мгновенных движений души человеческой» [2,518].

Живейшее участие Сергей Тимофеевич принимал в делах «Литературной газеты», организованной А.С.Пушкиным, и в частной жизни самого поэта. Он многое знал, о многом догадывался и был вхож в домашнюю жизнь Александра Сергеевича.

Будучи цензором, С.Т.Аксаков подписывал к печати произведения А.С.Пушкина, через его руки их прошло немало: это «Сцена из Фауста», «Полтава», «Борис Годунов», «Петр I», «Талисман», «Зимняя дорога» и многие другие. Аксаков был блестящим рецензентом, в том числе и пушкинских творений.

Очерк С.Т. Аксакова «Буран» помог А.С. Пушкину создать в своем знаменитом романе «Капитанская дочка» картину метели, которая явилась своего рода прелюдией к изображению стихийного крестьянского восстания. Из многолетних наблюдений жизни края, из своих охотничьих странствий С.Т.Аксаков вынес точное, граничащее с научным, знание природы и мастерски воссоздал картину Оренбургской зимы с ее страшными буранами и вьюгами. Его очерк оказался благодатным материалом для автора «Капитанской дочки». Правдивость, точность, верность деталей отметил Пушкин в этом очерке. Заметно очевидное сходство описаний в обоих произведениях: это приметы бурана, картины зимней природы, изображение характеров.

Таким образом, в сравнении с фигурой А.С.Пушкина творческая индивидуальность С.Т Аксакова проявляется достаточно масштабно, многогранно. Кроме того, необходимо отметить, что, являясь старшим современником А.С.Пушкина, С.Т Аксаков оказал заметное эстетическое влияние на его творчество.

Список использованных источников

1. С.И.Машинский С.Т.Аксаков Жизнь и творчество.- М.,1973.

2. С.Т.Аксаков Собр. Соч. в 4-х т. Т.3. Литературные и театральные воспоминания — М., 1956.

3. Д.Дюришин Теория сравнительного изучения литературы. — М., 1979.

Для дальнейшего прочтения статьи необходимо приобрести полный текст. Статьи высылаются в формате PDF на указанную при оплате почту. Время доставки составляет менее 10 минут. Стоимость одной статьи — 150 рублей.

Аксаков И. С.: Речь о А. С. Пушкине

Речь о А. С. Пушкине

Сорок три года тому назад такими, между прочим, стихами проводил Пушкина в могилу один из лучших и умнейших наших поэтов, Тютчев:

Это не общее место. Это верно схваченная, историческая, выдающаяся черта отношений к Пушкину русского общества. В самом деле, наша связь с ним не какая-либо рассудочная, на отвлеченной оценке основанная, а сердечная, теплая, живая связь любви и до сих пор. Такой связи не было и нет у русского общества ни с одним поэтом. Одним ли художественным достоинством и значением Пушкина в искусстве вообще может быть объяснена такая живость и прочность сочувствия? Не таятся ли причины этого явления еще в чем-либо другом: в его историческом для нас значении, в самих психических свойствах его художественной природы, в той народной стихии, наконец, которой вся обвеяна и согрета его поэзия?

Пушкин не только наша неизменная любовь, но еще и первая любовь. На заре нашего народного самосознания русское общество в нем впервые познало, говоря его же стихом, тот «первый пламень упоенья», который оставляет неизгладимый след в благодарной памяти сердца. А память сердца в жизни исторического народа не исчерпывается сроком нескольких поколений. Таково свойство высоких созданий вполне искреннего искусства, что они на вечные времена запечатлеваются духом истины, духом жизни, давшим им бытие. Таково свойство и созданий Пушкина. На их художественной вековечной прелести лежит еще и неотъемлемая, вечная же историческая печать весны и ее свежести, какой-то новоявленной радости, первого озарения русских сердец светом неложного русского искусства.

Отчего же «неложного»? Отчего, говоря о Пушкине как о поэте, мы все, без различия, сознательно и невольно, прибавляем эпитет: «истинно русский», «истинно народный»? Зачем нужна эта оговорка? В чем именно смысл той исторической минуты, печать которой легла на его творениях.

Есть такие счастливые на земле страны, где совершенно праздны, да и немыслимы, вопросы: народен или ненароден такой-то поэт или писатель?! где нет погони за «народностью», где народность есть именно та самая стихия, которой образованный е – общество) естественно живет, движется и творит, – которая, другими словами, проявляет себя свободно и разнообразно в личной сознательной деятельности народных единиц: и в искусстве, и в науке, и в жизни. В тех счастливых странах народность в литературе познается не по внешним приметам, не по употреблению только, например, простонародного говора, не по выбору содержания из простонародного быта, не по тому, наконец, доступна ли книга разумению каждого, знающего грамоту, крестьянина. Без сомнения, гётевского Фауста или идеалов Шиллера с Пигмалионом [2] , лобызающим мрамор, не поймет даже и немецкий, не обучавшийся в гимназии пахарь; но кто же когда-либо решался или решится утверждать, что Гёте и Шиллер поэты не национальные? Разве их великие творения не заклеймены насквозь печатью германского народного духа, подобно тому как творения Шекспира – духа британского? Этого мало: разве не германский народный дух сказался в германской философии, в таких силачах абстрактной логической мысли, как Кант или Гегель? И с другой стороны, разве эта печать сколько-нибудь мешает им при этом иметь значение мировое? Напротив: только потому, что на их творениях лежит печать даров их народного духа, могли эти великие поэты и мыслители явить миру новые стороны духа общечеловеческого, обогатить такими многоценными вкладами сокровищницу общечеловеческого сознания. Кажется, это ясно, и было бы даже совестно толковать такую простую до пошлости истину, если б даже и в наши дни не возникали порою какие-то странные недоразумения по вопросу о народности…

История судила России иной путь развития. Переходу в русском народе от общности непосредственного бытия к высшей жизни и деятельности народного духа в сфере личного сознания рано или поздно надлежало, разумеется, совершиться – и он совершился, но поздно и не мирным органическим процессом, а мучительнейшим из переворотов. Кто бы ни был в том виноват, сам ли народ, Петр ли Великий, могло ли бы или не могло оно совершиться иначе, эти вопросы теперь излишни; важен самый исторический факт. А факт таков (и этого не отринет ни один историк), что русская земля подверглась внезапно страшному внешнему и внутреннему насилованию. Рукой палача совлекался с русского человека образ русский и напяливалось подобие общеевропейца. Кровью поливались, спешно, без критики, на веру, выписанные из-за границы семена цивилизации. Все, что только носило на себе печать народности, было предано осмеянию, поруганию, гонению; одежда, обычай, нравы, самый язык, – все было искажено, изуродовано, изувечено. Народность, как ртуть в градуснике на морозе, сжалась, сбежала сверху вниз, в нижний слой народный; правильность кровообращения в общем организме приостановилась, его духовная цельность нарушена. Простой народ притаился, замкнулся в себя, и над ним, ближе к источнику власти, сложилось общество: вольные и невольные отступники его духа. Русский человек из взрослого, из полноправного, у себя же дома попал в малолетки, в опеку, в школьники и слуги иноземных всяких, даже духовных дел мастеров. Умственное рабство перед европеизмом и собственная народная безличность провозглашены руководящим началом развития.

Читайте также  Профицит бюджета. Плюсы и минусы

Только такому могучему народному организму, каков русский, под силу вынести и перебыть подобное испытание, которому, впрочем, конец далеко еще не настал. Тяжко пришлось русским людям; но обращаться вспять было уже нельзя, – да и нежелательно. Оставалось идти вперед, овладеть сокровищами и орудиями европейского просвещения и трудным подвигом самосознания расторгнуть оковы народного духа, воссоединить разрозненные слой, одним словом, возвратить русской народной жизни свободу, цельность, правильность и плодотворность самобытного органического роста. Вот этой-то, выпавшей в удел русскому обществу исполинской задачей и объясняется то странное явление, которому почти нет подобного в других странах, именно: что сама народность а народе становится объектом сознания, внешней целью, искомым, что возможны у нас вопросы о народности художника, мыслителя и государственного деятеля, что приходится учиться ей в истории и у простого народа, что в русской земле могло возникнуть отдельное русское же направление – в литературе, в политике, в жизни, и стоять особняком, как нечто оригинальное и даже исключительное.

Перенесемся, однако, мыслию к началу этого тяжкого и тернистого поприща. Устремившись из своей тесной национальной ограды в пролом, сделанный мощною рукою Петра, русское общество, сбитое с толку, с отшибленной исторической памятью, избывшее и русского ума и живого смысла действительности, заторопилось жить чужим умом, даже не будучи в состоянии его себе усвоить. Нескладно и безобразно залепетало оно дикою смесью простонародного говора, церковнославянского языка и изуродованной иностранной речи. Чужой критериум, чужое мерило, чужие формы, чужое миросозерцание. Жизнь наводнилась ложью, призраками, абстрактами, подобиями, фасадами – и колоссальным недоразумением между народом и его так называемой «интеллигенцией» официальной и неофициальной, консервативной и либеральной, аристократической и демократической.

Но деятельность духа все же началась! Русская земля не оскудела в нужный час талантами. Мысль была еще слишком слаба; наука на степени школьного знания, – но поэзия обогнала тугой рост русского просвещения, и в этом ее особенное историческое у нас значение. Первый русский ученый, явивший образцы самостоятельного русского помышления, Ломоносов, был и первый по времени русский поэт, ускорявший работу научного анализа поэтическим вдохновением. Затем, от Ломоносова до Карамзина (впрочем, также полухудожника), не приходится назвать почти ни одного видного деятеля науки, тогда как за то же время целый преемственный ряд более или менее замечательных поэтических дарований не перестает возделывать умственную и нравственную почву русского общества. Таким образом, русской литературной поэзии выпал жребий, в течение довольно долгой поры, за недостатком у нас воспитания научного, служить почти единственным орудием, по крайней мере, эстетического воспитания и образования в русском обществе. Конечно, форма, содержание, вся окраска в этой поэзии была еще не русская, и только мощный талант Державина метал иногда, из-под глыб всяческой лжи, молнии истинно русского Духа. Но при суждении о литературных талантах той эпохи не следует упускать из виду те нравственные путы, которыми они были обмотаны, ту трату сил, которая требовалась им для борьбы с подавлявшей их самих ложью. Все же, несмотря на фальшь, авучавшую а тогдашней поэзии, покорялся искусству самый материал его – слово, и русскому слуху стала опознаваться в стихотворной форме сила и гармония русского языка в такое еще время, когда в прозе царила самая неуклюжая, варварская речь. Только в поэзии находило себе некоторое удовлетворение угнетенное русское чувство и отдыхало от отрицания, господствовавшего в мышлении и в жизни, – хотя, по истине, отдыхало лишь в новом самообольщении. На крыльях лирического восторга уносилось оно в какую-то чужую псевдоклассическую, населенную призраками высь, далеко над настоящей русской землей, дичась всякой жизненной правды. Так было особенно в XVIII веке, в эпоху «наших Пиндаров», «наших Горациев», «наших Северных Бардов» и т. д.

Из псевдоклассических высот поэты стали, наконец, при помощи романтических ходуль касаться дола. И хотя Жуковский, благородный Жуковский, с «его стихов пленительною сладостью» а (по выражению Пушкина), равно и Батюшков, «наш Парни российский» [3] (как величал его Пушкин же, впрочем, еще в 1814 году, еще мальчиком), хотя оба они резко отделяются от всех своих предшественников, однако же и они, когда спускались на землю, то на какую-то чужую, не русскую. Их местами прелестная, хотя вообще однозвучная поэзия лишена внутренней силы и совершенно в смысле народности… Вообще надобно заметить, что время Александра I было в некоторых отношениях едва ли не хуже времени Екатерины. В XVIII веке русские люди еще только перерядились, и в ином вельможе из-под пудреного парика и французского кафтана торчал порою чуть не прямой русский мужик, а щеголеватый французский жаргон сменялся подчас истою простонародною речью. К началу XIX века русские люди успели уже переродиться и так вошли в иноземные обычая, нравы, понятия, что приобрели даже развязность и ловкость «почти» европейского человека. Простонародная или коренная народная речь не только ими забывается, но даже поражает их как бы новизной. Они и патриоты, и, пожалуй, ревнители «всего отечественного», но даже и не подозревают, в простодушной надменности своего европейского просвещения, всей глубины своей духовной розни с народом. Прежняя грубая, внешняя ложь сменилась ложью сугубою, внутреннею, благообразною. Язык, литература, поэзия – все получает вид гладкой, порой даже изящной нерусскости или безличности. Вспомните, например, даже официальные, печатные, всенародные от лица власти объявления, где благодаря, конечно, стилистам того времени, русский царь именует себя «начальником столь достойной и благородной нации»; вспомните письма и повести Карамзина, повесть об Усладе самого Жуковского [4] и пр и пр . Даже гроза 1812 года не прибавила костей и мускулов, не придала правды слогу тогдашних писателей, не только в прозе, но и в поэзии.

В 1819 году в торжественном заседании нашего же Общества любителей российской словесности и в этом же самом зале рассуждалось «о господине Буало и гении Корнеля, сих вечных образцах искусства». Расширяя, однако, число образцов и поприще для русской литературы, ученый, достойный всякого уважения, председатель общества Мерзляков вещал, между прочим, в своей речи таким образом: «Почтенные мужи. Птичка научила человека радоваться и воспевать свою радость… Пусть на цветущем поле нашей словесности резвятся в разновидных группах Амуры, Зефиры и Фавны» [5] . Вы улыбаетесь и снисходительно припоминаете, что все это ведь говорилось 61 год тому назад…

И в том же самом 1819 году раздаются в слух русского общества такие, например, стихи 20-летнего Пушкина:

С. Т. Аксаков и А. С. Пушкин (стр. 1 из 3)

Тема эта, неоднократно затрагиваемая в общих работах о Сергее Тимофеевиче Аксакове, частных статьях и публикациях, посвященных отдельным конкретным моментам личных и творческих взаимоотношений Аксакова и Пушкина, тем не менее, до настоящего времени не стала предметом особой, обобщающей работы. Между тем, обилие накопленного материала делает такую работу необходимой. Критическое рассмотрение всего имеющегося материала во всей его совокупности позволяет по-новому взглянуть на отдельные частные аспекты этой темы и попытаться решить ее в общем плане.

Некоторая парадоксальность проблемы творческого соотношения этих двух больших писателей состоит в том, что, будучи старшим современником Пушкина, С. Т. Аксаков, начавший писать в позднем возрасте, сформировался как писатель на основе творческих открытий Пушкина. «Родившись за восемь лет до Пушкина и за восемнадцать лет до Гоголя, он как писатель, – отмечал С. И. Машинский, – сфор¬мировался гораздо позднее их, на основе художественного опыта этих корифеев русской литературы. Усвоив многое от реалистических традиций Пушкина и Гоголя, он обогатил эти традиции своим собственным художественным опытом и в немалой степени содействовал их дальнейшему развитию».

Вероятно, творчески использовать художественные достижения Пушкина-прозаика, претворив их в собственном глубоко оригинальном и самобытном творчестве, Аксакову позволило то обстоятельство, что он еще при жизни поэта вполне осознал всю неизмеримость гения Пушкина и все значение его творческой деятельности.

Еще в 1815 году при своем знакомстве с Г. Р. Державиным С Т. Аксаков услышал от последнего следующее пророчество: «Скоро явится свету второй Державин: это Пушкин, который уже в лицее перещеголял всех писателей». Если эта аттестация Державиным не¬известного еще широким кругам литераторов Пушкина не является результатом аберрации памяти Аксакова, то вполне возможно, что именно она предопределила тот постоянный пристальный интерес, который испытывал С. Т. Аксаков к творчеству Пушкина на протяжении всей его жизни.

То, что Державин в беседах с Аксаковым упоминал о Пушкине, весьма вероятно. В своей статье «Знакомство с Державиным» Аксаков пишет, что приехал в Петербург «в половине декабря 1815 года» и что первое посещение им дома Державина прои¬зошло на следующий день по его приезде. Публичный экзамен в Лицее, на котором в присутствии Державина Пушкин с успехом читал свои «Воспоминания в Царском Селе», состоялся 8 января. Вскоре после этого Пушкин послал Державину это стихотворение, собственноручно им переписанное. Таким образом, если не при первой встрече, то при последующих Державин не только мог, но в известной мере даже и должен был поделиться с С. Т. Аксаковым – как и со многими другими из своего окружения – своими впечатлениями о стихах Пушкина, которые произвели на него сильное впечатление.

О том, насколько пристальным было внимание Аксакова к творчеству Пушкина, свидетельствует тот факт, что его подражание пушкинской «Черной шали» стихотворение «Уральский казак» было написано с удивительней быстротой. Цензурное разрешение на выход в свет пятнадцатого номера «Сына отечества» с пушкинской «Черной шалью» было подписано 5 апреля 1821 года, а в июльском номере «Вестника Европы» за тот же год читатели уже могли прочесть «Уральского казака». Правда, сам С. Т. Аксаков впоследствии отзывался об этом своем стихотворении как о «слабом и бледном под¬ражании «Черной шали» Пушкина (III, 48), но это не помешало стихотворению стать народной песней. Заслуживает внимания также и то, что своего «Уральского казака» Аксаков напечатал в «Вестнике Европы», печатном органе М. Т. Каченовского, бывшего уже в то время литературным противником Пушкина и пушкинского круга поэтов.

По своим литературным связям Аксаков принадлежал к несколько иному кругу, чем Пушкин. Вот почему, никогда не выступая в печати против Пушкина, Аксаков иногда сталкивался в печати с его друзьями и литературными союзниками. Так, например, в том же 1821 году Аксаков вступился за М. Т, Каченовского, которому П. А. Вяземский незадолго перед этим адресовал свое стихотворное послание, посвященное защите Н. М. Карамзина от критических нападок «Вестника Европы» и резкое по отношению к самому Каченовскому. Послание Вяземского начиналось стихами:

Перед судом ума сколь, Каченовский! жалок

Талантов низкий враг, завистливый зоил.

Аксаков ответил на это послание своим «Посланием к П. А Вяземскому»:

Перед судом ума, сколь. Вяземский, смешон,

Кто самолюбием, пристрастьем увлечен

Век раболепствуя с слепым благоговеньем,

Считает критику ужасным преступленьем

И хочет, всем назло, чтоб весь подлунный мир

За бога принимал им славимый кумир.

«Я вовсе не был пристрастен к скептическому Каче¬новскому,— объяснял С. Т. Аксаков впоследствии,— но мне жаль стало старика, имевшего некоторые почтенные качества, и я написал начало послания, чтобы показать, как можно отразить тем же оружием кн. Вяземского, но Загоскин, особенно Писарев, а всех более М. А. Дмитриев, упросили меня дописать послание и даже напечатать. Они сами отвозили стихи Каченовскому, который чрезвычайно был ими доволен и с радо¬стью их напечатал: Но до сих пор не знаю, по какой причине вместо «Послания к кн. В.» он напечатал «К Птелинскому-Ульминскому», и вместо подписи; С. А. — поставил цифры 200-1».

Читайте также  Кровь. Плазма. Форменные элементы крови

Так, «почтенный» Каченовский, без ведома автора, превратил послание Аксакова в анонимный памфлет против Вяземского. Возможно, это стихотворение попало на глаза и Пушкину. Послание появилось в майском номере «Вестника Европы», а 2 января 1822 года Пушкин в письме к Вяземскому писал: «Благодарю тебя за все твои сатирические, пророческие и вдохновенные творенья, они прелестны — благодарю за все вообще — бранюсь с тобою за одно послание к Каченовскому; как мог ты сойти в арену вместе с этим хилым кулачным бойцом — ты сбил его с ног, но он облил бесславный твой венок кровью, желчью и сивухой. » Пушкин имел в виду целый ряд ответных выпадов Каченовского про¬тив Вяземского, но не исключено, что в ряду их подразумевал также и аксаковское послание, которое против воли автора приняло характер памфлета.

Поэзия Пушкина присутствовала в жизни Аксакова постоянно и неизменно вызывала в нем благоговейное отношение и пиетет. В его «Литературных и театральных воспоминаниях» мы находим многие тому свидетельства. Так, говоря о постановке в 1827 году на петербургской сцене трилогии А. А Шаховского «Керим-Гирей», взятой из «Бахчисарайского фонтана», с удержанием многих стихов Пушкина, Аксаков отмечает, что «в трилогии встречаются целые тирады, написанные сильными, живыми, звучными стихами, согретыми неподдельным чувством», «несмотря на невыгодное соседство стихов Пушкина» (III, 85).

Когда весной 1827 года, приехав в подмосковное имение Ф. Ф. Кокошкина, Аксаков «пришел в упоение», то к нему «применяли» стихи Пушкина из «Братьев-разбойников»: «Мне душно здесь, я в лес хочу» (III, 89). Стихи Пушкина Аксаков читал вместе со знаменитым Мочаловым (III, 107). С Н. Глинка рассказывает в своих «Записках», как любил, бывало, «остропамят¬ный» Аксаков читать наизусть пушкинские стихи.

Почти неизменно восторженные отзывы у Аксакова находим мы о большинстве крупных произведений Пушкина. Так, упомянув о публикации а первой книжке «Московского вестника» отрывка из «Бориса Годуно¬ва», он пишет: «Сцена в монастыре между летописцем Пименом и иноком Григорием произвела глубокое впе¬чатление на всех простотою, силою и гармонией стихов нерифмованного пятистопного ямба; казалось, мы в первый раз его услышали, удивились ему и обрадовались. Не было человека, который бы не восхищался этой сценою» (III, 111).

Об исключительном увлечении Аксакова поэзией Пушкина свидетельствуют и строки из его стихотворения «Осень», обращенного к брату Аркадию Тимофеевичу Аксакову в Петербург. Живя в деревне один, С. Т Аксаков в этом стихотворении пишет:

Кто будет надо мной смеяться,

Меня и тешить и пугать,

Со мною Пушкиным пленяться,

Со мной смешному хохотать.

Правда, пушкинская «Полтава» вызвала у Аксакова сдержанный отзыв, однако даже в оценке этого произведения он отдает должное гению Пушкина, в то время как слишком многие в это время начали говорить о падении таланта Пушкина. Не то Аксаков. Даже в частном письме он не позволяет себе и тени резкости.

«Вчера получили поэму Пушкина, которую он пере¬крестил из «Мазепы» в «Полтаву». Вчера же я прочел ее четыре раза и нашел гораздо слабейшею, нежели ожидал; есть места превосходные, но зато все разговоры, все чувствительные явления мне не нравятся; даже описания, а особливо конец сражения весьма неудачны; эпилог тоже. Одним словом, это стихотворение достойно Пушкина, но сказать, что он подвинулся вперед, что «Мазепа» выше всех его сочинений, по моему мнению, никак нельзя»,— писал он в письме к С. П. Шевыреву от 26 марта 1829 г.

Когда же, говоря собственными словами С. Т. Акса¬кова, «журналисты, прежде поклонявшиеся Пушкину, стали бессовестно нападать на него», он печатно выступил в его защиту. Выступление Аксакова было написано в форме письма к издателю «Московского вестника», бывшему в то время литературным союзником Пушкина, М. П. Погодину.

«Всегда уважая необыкновенный талант А. С. Пушкина и восхищаясь его прелестными стихами,— писал Аксаков в этом письме, опубликованном им в шестом номере журнала за 1830 год, – с неудовольствием читы¬вал я преувеличенные, безусловные и даже смешные похвалы ему в «Сыне отечества», в «Северной пчеле» и особенно в «Московском телеграфе». Пушкина не раз¬бирали, не хвалили даже, а обожали и предавали анафеме всех варваров, дерзавших восхищаться не всеми его произведениями и находивших в прекрасных стихотворениях его —недостатки… Называя Байрона первым поэтом человечества своего века, «Телеграф» не обину¬ясь говаривал: Байрон, Пушкин и пр. И что же теперь. Если неумеренные похвалы возбуждали неудо¬вольствие в людях умеренных, какое же негодование должны произвести в них явные притязания оскорбить, унизить всякими, даже нелитературными средствами, того же самого поэта, перед которым те же раболепные журналы весьма недавно пресмыкались во прахе? Разве Пушкина можно ставить в ряд с его последователями, хотя бы и хорошими стихотворцами? Он имеет такого рода достоинство, какого не имел еще ни один русский поэт-стихотворец: силу и точность в изображениях не только видимых предметов, но и мгновенных движений души человеческой, свою особенную чувствительность, сопровождаемую горькою усмешкою. Многие стихи его, огненными чертами врезанные в душу читателей, сделались народным достоянием!» (IV, 109—110).

Статья: С. Т. Аксаков и А. С. Пушкин

Тема эта, неоднократно затрагиваемая в общих работах о Сергее Тимофеевиче Аксакове, частных статьях и публикациях, посвященных отдельным конкретным моментам личных и творческих взаимоотношений Аксакова и Пушкина, тем не менее, до настоящего времени не стала предметом особой, обобщающей работы. Между тем, обилие накопленного материала делает такую работу необходимой. Критическое рассмотрение всего имеющегося материала во всей его совокупности позволяет по-новому взглянуть на отдельные частные аспекты этой темы и попытаться решить ее в общем плане.

Некоторая парадоксальность проблемы творческого соотношения этих двух больших писателей состоит в том, что, будучи старшим современником Пушкина, С. Т. Аксаков, начавший писать в позднем возрасте, сформировался как писатель на основе творческих открытий Пушкина. «Родившись за восемь лет до Пушкина и за восемнадцать лет до Гоголя, он как писатель, – отмечал С. И. Машинский, – сфор¬мировался гораздо позднее их, на основе художественного опыта этих корифеев русской литературы. Усвоив многое от реалистических традиций Пушкина и Гоголя, он обогатил эти традиции своим собственным художественным опытом и в немалой степени содействовал их дальнейшему развитию».

Вероятно, творчески использовать художественные достижения Пушкина-прозаика, претворив их в собственном глубоко оригинальном и самобытном творчестве, Аксакову позволило то обстоятельство, что он еще при жизни поэта вполне осознал всю неизмеримость гения Пушкина и все значение его творческой деятельности.

Еще в 1815 году при своем знакомстве с Г. Р. Державиным С Т. Аксаков услышал от последнего следующее пророчество: «Скоро явится свету второй Державин: это Пушкин, который уже в лицее перещеголял всех писателей». Если эта аттестация Державиным не¬известного еще широким кругам литераторов Пушкина не является результатом аберрации памяти Аксакова, то вполне возможно, что именно она предопределила тот постоянный пристальный интерес, который испытывал С. Т. Аксаков к творчеству Пушкина на протяжении всей его жизни.

То, что Державин в беседах с Аксаковым упоминал о Пушкине, весьма вероятно. В своей статье «Знакомство с Державиным» Аксаков пишет, что приехал в Петербург «в половине декабря 1815 года» и что первое посещение им дома Державина прои¬зошло на следующий день по его приезде. Публичный экзамен в Лицее, на котором в присутствии Державина Пушкин с успехом читал свои «Воспоминания в Царском Селе», состоялся 8 января. Вскоре после этого Пушкин послал Державину это стихотворение, собственноручно им переписанное. Таким образом, если не при первой встрече, то при последующих Державин не только мог, но в известной мере даже и должен был поделиться с С. Т. Аксаковым – как и со многими другими из своего окружения – своими впечатлениями о стихах Пушкина, которые произвели на него сильное впечатление.

О том, насколько пристальным было внимание Аксакова к творчеству Пушкина, свидетельствует тот факт, что его подражание пушкинской «Черной шали» стихотворение «Уральский казак» было написано с удивительней быстротой. Цензурное разрешение на выход в свет пятнадцатого номера «Сына отечества» с пушкинской «Черной шалью» было подписано 5 апреля 1821 года, а в июльском номере «Вестника Европы» за тот же год читатели уже могли прочесть «Уральского казака». Правда, сам С. Т. Аксаков впоследствии отзывался об этом своем стихотворении как о «слабом и бледном под¬ражании «Черной шали» Пушкина (III, 48), но это не помешало стихотворению стать народной песней. Заслуживает внимания также и то, что своего «Уральского казака» Аксаков напечатал в «Вестнике Европы», печатном органе М. Т. Каченовского, бывшего уже в то время литературным противником Пушкина и пушкинского круга поэтов.

По своим литературным связям Аксаков принадлежал к несколько иному кругу, чем Пушкин. Вот почему, никогда не выступая в печати против Пушкина, Аксаков иногда сталкивался в печати с его друзьями и литературными союзниками. Так, например, в том же 1821 году Аксаков вступился за М. Т, Каченовского, которому П. А. Вяземский незадолго перед этим адресовал свое стихотворное послание, посвященное защите Н. М. Карамзина от критических нападок «Вестника Европы» и резкое по отношению к самому Каченовскому. Послание Вяземского начиналось стихами:

Перед судом ума сколь, Каченовский! жалок

Талантов низкий враг, завистливый зоил.

Аксаков ответил на это послание своим «Посланием к П. А Вяземскому»:

С. Т. Аксаков и А. С. Пушкин

В декабре 1815 года в доме Державина прозвучали слова, ставшие достоянием литературной столицы, записанные Сергеем Тимофеевичем Аксаковым: «Скоро яви, свету второй Державин, это Пушкин, который уже в Лицее перещеголял писателей».

С. Т. Аксаков и А. С. Пушкин
Кибальник С.А.
Тема эта, неоднократно затрагиваемая в общих работах о Сергее Тимофеевиче Аксакове, частных статьях и публикациях, посвященных отдельным конкретным моментам личных и творческих взаимоотношений Аксакова и Пушкина, тем не менее, до настоящего времени не стала предметом особой, обобщающей работы. Между тем, обилие накопленного материала делает такую работу необходимой. Критическое рассмотрение всего имеющегося материала во всей его совокупности позволяет по-новому взглянуть на отдельные частные аспекты этой темы и попытаться решить ее в общем плане.

Еще в 1815 году при своем знакомстве с Г. Р. Державиным С Т. Аксаков услышал от последнего следующее пророчество: «Скоро явится свету второй Державин: это Пушкин, который уже в лицее перещеголял всех писателей». Если эта аттестация Державиным не¬известного еще широким кругам литераторов Пушкина не является результатом аберрации памяти Аксакова, то вполне возможно, что именно она предопределила тот постоянный пристальный интерес, который испытывал С. Т. Аксаков к творчеству Пушкина на протяжении всей его жизни.

О том, насколько пристальным было внимание Аксакова к творчеству Пушкина, свидетельствует тот факт, что его подражание пушкинской «Черной шали» стихотворение «Уральский казак» было написано с удивительней быстротой. Цензурное разрешение на выход в свет пятнадцатого номера «Сына отечества» с пушкинской «Черной шалью» было подписано 5 апреля 1821 года, а в июльском номере «Вестника Европы» за тот же год читатели уже могли прочесть «Уральского казака». Правда, сам С. Т. Аксаков впоследствии отзывался об этом своем стихотворении как о «слабом и бледном под¬ражании «Черной шали» Пушкина (III, 48), но это не помешало стихотворению стать народной песней. Заслуживает внимания также и то, что своего «Уральского казака» Аксаков напечатал в «Вестнике Европы», печатном органе М. Т. Каченовского, бывшего уже в то время литературным противником Пушкина и пушкинского круга поэтов.

Однако, когда в литературе произошло размежевание литературных сил, Аксаков оказался ближе по своим литературным симпатиям и убеждениям к пушкинской партии и решительно выступил против торгово-промыш¬ленного направления Булгарина и Полевого.
В «Литературных и театральных воспоминаниях» он писал: «Пушкин был им (то есть письмом—С. К) очень доволен. Не зная лично меня и не зная, кто написал эту статейку, он сказал один раз в моем присутствии: «Никто еще, никогда не говаривал обо мне, то есть о моем даровании, так верно, как говорит, в последнем номере «Московского вестника» какой-то неиз¬вестный барин» (III, 123).

Читайте также  Контроль как функция менеджмента. Понятие, виды, формы

Когда же, говоря собственными словами С. Т. Акса¬кова, «журналисты, прежде поклонявшиеся Пушкину, стали бессовестно нападать на него», он печатно выступил в его защиту. Выступление Аксакова было написано в форме письма к издателю «Московского вестника», бывшему в то время литературным союзником Пушкина, М. П. Погодину.
«Всегда уважая необыкновенный талант А. С. Пушкина и восхищаясь его прелестными стихами,— писал Аксаков в этом письме, опубликованном им в шестом номере журнала за 1830 год, – с неудовольствием читы¬вал я преувеличенные, безусловные и даже смешные похвалы ему в «Сыне отечества», в «Северной пчеле» и особенно в «Московском телеграфе». Пушкина не раз¬бирали, не хвалили даже, а обожали и предавали анафеме всех варваров, дерзавших восхищаться не всеми его произведениями и находивших в прекрасных стихотворениях его —недостатки… Называя Байрона первым поэтом человечества своего века, «Телеграф» не обину¬ясь говаривал: Байрон, Пушкин и пр. И что же теперь. Если неумеренные похвалы возбуждали неудо¬вольствие в людях умеренных, какое же негодование должны произвести в них явные притязания оскорбить, унизить всякими, даже нелитературными средствами, того же самого поэта, перед которым те же раболепные журналы весьма недавно пресмыкались во прахе? Разве Пушкина можно ставить в ряд с его последователями, хотя бы и хорошими стихотворцами? Он имеет такого рода достоинство, какого не имел еще ни один русский поэт-стихотворец: силу и точность в изображениях не только видимых предметов, но и мгновенных движений души человеческой, свою особенную чувствительность, сопровождаемую горькою усмешкою. Многие стихи его, огненными чертами врезанные в душу читателей, сделались народным достоянием!» (IV, 109—110).

Конспект урока русской словесности на тему: «Образы природных явлений в творчестве С.Т. Аксакова и А.С. Пушкина»

Новые аудиокурсы повышения квалификации для педагогов

Слушайте учебный материал в удобное для Вас время в любом месте

откроется в новом окне

Выдаем Удостоверение установленного образца:

Конспект урока русской словесности на тему: «Образы природных явлений в творчестве С.Т. Аксакова и А.С. Пушкина»

Тема: «Образы природных явлений в творчестве С.Т. Аксакова и А.С. Пушкина»

Образовательные: помочь учащимся выяснить: благодаря каким языковым средствам выразительности Пушкин добивается точности и краткости в описании природы, в обрисовке душевного состояния героев, в передаче стремительности развития событий; как перекликаются описания бурана в творчестве двух писателей.

Развивающие: развитие в учащихся умения видеть лексическую наполненность слов, творческого воображения, навыков сопоставительного анализа, расширение кругозора.

Воспитательные: вызвать интерес у учащихся к жизни и творчеству писателей, воспитывать читательскую культуру учащихся.

Оборудование: мультимедиа проектор, презентация, раздаточный материал, классная доска.

Методика преподавания литературы./Под ред. О. Ю. Богдановой, С. А. Леонов, В.Ф. Чертов. — М.: Издательский центр «Академия», 1999; Методика преподавания литературы: учебная хрестоматия-практикум: для студентов высших педагогических учебных заведений/ авт.-сост. Ланин Б.А. – М.: «Эксмо», 2007

Конспект урока русской словесности.

Здравствуйте! Садитесь. Староста, назовите, пожалуйста, отсутствующих. Сегодня на уроке мы вспомним, а может и познакомимся, с двумя известными писателями и их произведениями.

Ответьте, пожалуйста, на вопрос: кого всегда называли мастерами слова?

А вы можете назвать известного русского писателя, который родился в нашем городе?

Что вы о нем знаете?

Посмотрите на слайд. Это портрет С.Т. Аксакова. Обратите внимание на годы жизни писателя. (1791—1859)

А какие произведения С.Т. Аксакова вы знаете?

А теперь назовите мне того, кого после смерти назвали «Солнце русской поэзии».

(на этом же слайде появляется портрет А.С. Пушкина)

Какие произведения написал он?

Что вы можете вспомнить об А. С. Пушкине?

Назовите годы жизни поэта.

Как видите и С.Т. Аксаков и А.С. Пушкин жили примерно в одно время. И если изучать их творчество, можно найти очень много сходств. Сегодня мы сопоставим два отрывка из произведений писателя. Для этого вы получили по 2 текста. Посмотрите: первый текст (А.С. Пушкина) – это отрывок из его знаменитого романа «Капитанская дочка», а второй – отрывок из очерка «Буран» С.Т. Аксакова.

— Прочитайте выразительно отрывки из произведений А.С. Пушкина и С.Т. Аксакова и сравните их. (2 слайд). Какое из описаний произвело на вас большее впечатление и почему?

Похожи ли эти тексты? Какие конкретно сходства вы видите?

С чего начинается описание?

Действительно похожие описания. Но в чем же их различие?

— Как описывается шум ветра в текстах Аксакова и Пушкина? Сравните описания.

— Насколько оправдан лаконизм пушкинских строк? Подберите синонимы к словам «выл», «свирепый». Можно ли ими заменить пушкинские слова?

А как Аксаков изобразил «свой» буран?

— Как описывается «мрак» в отрывках?

— Почему Пушкин отказался от эпитетов, дополняющих характеристику слова «мрак»? К какому словарю надо обратиться, чтобы узнать лексическое значение слова?

Правильно. Давайте обратимся к словарю Сергея Ивановича Ожегова и найдем значение слова «мрак».

Теперь мы сможем ответить на вопрос: почему Пушкин отказался от эпитетов, дополняющих характеристику слова «мрак»?

Согласны ли вы, что Пушкин подбирая слова стремиться кратко и емко передать нам картину?

Но ведь мы не можем назвать описание Аксакова слишком громоздким. Чтение аксаковского описания занимает чуть больше времени, привлекает больше внимания, заставляет читателя не только понять смысл происходящего но и окунуться в этот мир, почувствовать эту стихию.

Давайте сделаем вывод.

Вывод: точность и краткость пушкинских описаний достигается верным подбором лексических единиц, не требующих пояснений. Вот почему, говоря о прозе А.С. Пушкина, Н.В. Гоголь замечал: «Слов немного, но они так точны, что обозначают всё. В каждом слове бездна пространства. Каждое слово необъятно, как поэт». Почувствовать «бездну пространства пушкинского слова дается далеко не каждому, а лишь вдумчивому читателю. В то время как Аксаков, не жалея эпитетов, очень подробно и очень красочно описывает нам природу.

— Вернемся к текстам Аксакова и Пушкина. Сравните отрывки на синтаксическом уровне. Какие синтаксические конструкции преобладают в том и другом текстах?

Обратите внимание на сказуемые в описании Александра Сергеевича. В какой форме они даны?

Какую роль они выполняют?

— Большую роль в тексте Пушкина играют знаки препинания. Найдите в описании бурана предложения, в которых есть тире.

— Запишите сначала эти предложения с тире, а потом — без тире. Что изменилось?

Итак, сравнив два описания бурана, мы увидели, как мастерски и умело используют языковые средства писатели, как точно выбирает единственно нужное слово, самую верную синтаксическую конструкцию и даже необходимые знаки препинания. Мы определили, чем отличается стиль пушкинской прозы от аксаковской.

С чего мы начали наш урок?

Что нам дал анализ этих отрывков?

Молодцы! Вот мы и познакомились с одним из замечательных очерков С.Т. Аксакова, где он даёт описание зимней бури, разыгравшейся в степи и унёсшей жизни людей. Хочется сказать, что данный очерк «Буран» был замечен и современниками, и есть сведения о том, что описание бурана было использовано как образец при изображении зимней бури А.С. Пушкиным в «Капитанской дочке» (написана в 1836 году, через два года после публикации очерка С.Т. Аксакова «Буран»). Я надеюсь, вы по достоинству оценили плоды творчества этих двух писателей и красоту описания зимнего бурана.

Поэтов и писателей.

«Аленький цветочек», «Детские годы Багрова-внука», «Семейная хроника».

Поэму «Руслан и Людмила», «Сказка о царе Салтане и сыне его Гвидоне», стихи.

«Быстро поднималось и росло белое облако с востока, и когда скрылись за горой последние бледные лучи закатившегося солнца — уже огромная туча заволокла большую половину неба и посыпала из себя нежный снежный прах: уже в обыкновенном шуме ветра слышался иногда как будто отдаленный плач младенца, а иногда вой голодного волка. Снеговая белая туча, огромная, как небо, обтянула весь горизонт и последний свет красной, погорелой вечерней зари быстро задернула густой пеленою. Вдруг настала ночь: наступил буран со всей яростью, со всеми ужасами. Разыгрался пустынный ветер на приволье, взрыл снеговые степи, как пух лебяжий вскинул их до небес. Все одолел белый мрак, непроницаемый, как мрак самой темной осенней ночи! Все слилось, все смешалось: земля, воздух, небо превратились в пучину кипящего снежного праха, который слепил глаза, занимал дыханье, ревел, свистал, выл, стонал, бил, трепал, вертел со всех сторон, сверху и снизу, обвивался, как змей, и душил все, что ему ни попадалось». ( Из очерка С.Т. Аксакова «Буран»).

«Лошади бежали дружно. Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело поднималась, росла и постепенно облегала небо. Пошел мелкий снег — и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение темное небо смешалось со снежным морем. Все исчезло. «Ну, барин, — закричал ямщик, — беда: буран!»

Я выглянул из кибитки: все было мрак и вихорь. Ветер выл с такой свирепой выразительностью, что казался одушевленным; снег засыпал меня и Савельича; лошади шли шагом — и скоро стали». ( Из повести «Капитанская дочка» А.С. Пушкина).

В обоих текстах описание бурана.

Оба отрывка начинаются с описания неба.

«Быстро поднималось и росло белое облако с востока, и когда скрылись за горой последние бледные лучи закатившегося солнца — уже огромная туча заволокла большую половину неба и посыпала из себя нежный снежный прах…».

«Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело поднималась, росла и постепенно облегала небо».

Далее и у Пушкина и у Аксакова описание ветра и мрака.

«Вдруг настала ночь: наступил буран со всей яростью, со всеми ужасами. Разыгрался пустынный ветер на приволье, взрыл снеговые степи, как пух лебяжий вскинул их до небес. Все одолел белый мрак, непроницаемый, как мрак самой темной осенней ночи!»

«Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение темное небо смешалось со снежным морем. Все исчезло. «Ну, барин, — закричал ямщик, — беда: буран!»

Я выглянул из кибитки: все было мрак и вихорь. Ветер выл с такой свирепой выразительностью, что казался одушевленным».

У Аксакова более развернутое, у Пушкина — более сжатое.

У Аксакова: «уже в обыкновенном шуме ветра слышался иногда как будто отдаленный плач младенца, а иногда вой голодного волка: земля, воздух, небо превратились в пучину кипящего снежного праха, который слепил глаза, занимал дыханье, ревел, свистал, выл, стонал, бил, трепал, вертел со всех сторон, сверху и снизу, обвивался, как змей, и душил все, что ему ни попадалось».

У Пушкина: «Ветер выл с такой свирепой выразительностью, что казался одушевленным».

Выл — шумел, дул, стонал.

Свирепый — лютый, злобный, хищный, суровый.

Эти слова включают в себя значение всех приведенных синонимов. Пушкин подобрал самые емкие, включающие в себя значение подобранных синонимов, слова и их нельзя заменить без ущерба для смысла.

Аксаков использует для описания сложные предложения. Например: «Все слилось, все смешалось: земля, воздух, небо превратились в пучину кипящего снежного праха, который слепил глаза, занимал дыханье, ревел, свистал, выл, стонал, бил, трепал, вертел со всех сторон, сверху и снизу, обвивался, как змей, и душил все, что ему ни попадалось».

Описание более подробно и развернуто.

У Аксакова: «Все одолел белый мрак, непроницаемый, как мрак самой темной осенней ночи!»

У Пушкина: «все было мрак и вихорь».

Мрак — I. Глубокая, непроглядная тьма. Во мраке ночи (высок.). Город погружён во м. 2. перен. Глубокое уныние, печаль. М. на душе. * Мрак невежества (книжн.) — полнейшее невежество, необразованность. Покрыто мраком неизвестности что (обычно шутл.) — о том, что скрыто, никому неизвестно.

Т.к. Пушкин подобрал самое точное и емкое выражение, не требующее дополнительного описания.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: